СОЛДАТ УРАЛЬСКОЙ ЗАКАЛКИ
ВОЕННО-ПРОМЫШЛЕННЫЙ КУРЬЕР № 31/2009
СОЛДАТ УРАЛЬСКОЙ ЗАКАЛКИ
Владимир ГОНДУСОВ
ЛИЧНОСТЬ
ВОЛЯ ЛЕТЧИКА СИЛЬНЕЕ ПРИГОВОРА ВРАЧЕЙ
Дважды Герой Советского Союза, заслуженный военный летчик СССР, генерал-полковник авиации Михаил Петрович ОДИНЦОВ из тех фронтовиков, кто прошел Великую Отечественную войну, как принято говорить, «от звонка до звонка». Первый боевой вылет произвел 23 июня 1941 года. Последнюю очередь по врагу выпустил 12 мая 1945-го в Чехословакии. Там и поставил свою победную точку в войне.
«Летом 1945 года, - вспоминает Михаил Петрович, - мы, бойцы 1-го Украинского фронта, из Германии ехали на Парад Победы. Пересекли границу и кто-то сорвал стоп-кран. Поезд остановился. Все высыпали из вагонов, бросились в поле. Мы обнимали и целовали родную землю. Многие из ребят лежали на ней, раскинув руки, и плакали. Так истосковались по Родине».
А летом сорок первого, на второй день войны командир звена бомбардировщиков, которому не было и двадцати, подлетал к Киеву. Город уже бомбили, горели вокзал, дома. Так для него началась война. Прорыв врага надо было задержать любой ценой. На боевые задания бомбардировщики вылетали без прикрытия. По пять, семь раз в день, и не было в полку дня без потерь в людях и самолетах.
В войну Одинцов вступил младшим лейтенантом. «Осознание войны, ее опасности реально пришло, когда увидел первый наш сбитый самолет. Это было на третьем или четвертом вылете». Но стойкий характер, умение преодолевать боль и невзгоды уже сформировались и именно они определили судьбу аса. Как говорит Михаил Петрович, он - «солдат уральской породы». Вырос среди трудолюбивых, мастеровых, с пытливым умом и крепкой хлеборобской хваткой мужчин. Спустя много лет так напишет о своем детстве: «...деревня двадцатых годов с малолетства приучала к труду до седьмого пота. Стар и млад знали цену копейке, разницу во вкусе хлеба из муки и из лебеды. Редки праздники, еще реже - обновка. Летние дни небогаты на детские забавы, главное - работа от зари до зари без скидки на возраст».
В шестнадцать лет - на обувной фабрике. Работа нравилась, жадному до дела подростку трудовая сноровка давалась легко, все здесь его интересовало. Вскоре обслуживал все типы станков, которые имелись в цехе. С мастерством пришло уважение. Старые обувщики уважали за пытливость ума и крепкую хватку, начали называть по имени-отчеству.
О том, почему стал летчиком, Михаил Петрович рассказал так: «Мужики, вернувшиеся с Первой мировой и Гражданской войн, рассказывали про танки и автомобили, воздушные шары и дирижабли, но особенно - про аэропланы, с которых летчики всех и все видят, стреляют и бомбят, наводя невероятный страх на врага». Мечта привела в учлеты - так называли курсантов аэроклубов общества Осоавиахим. Обучался без отрыва от производства.
Так началась летная биография Одинцова. Вскоре он уже не мыслил жизни без полетов. И хотя мечтал об истребителях, в Энгельсской военной школе пилотов пришлось освоить современный самолет-бомбардировщик - СБ.
За четыре года войны не раз рисковал жизнью. А 3 июля 1942 года не просто побывал на волоске от гибели, но и мог навсегда проститься с небом.
Случилось это на речной переправе. Отбомбившись, увидел, что приближаются «мессеры». Увязались крепко. Штурман лейтенант Червинский, удачно выбрав момент, сбил первого. Но три фашистских истребителя затеяли воздушную карусель, надеясь во что бы то ни стало расстрелять тихоходный бомбардировщик, скорость которого была километров на 150 меньше, чем у Me-109.
Спикировав со стороны солнца, один из них резанул самолет Одинцова пушечной очередью. Треск обшивки и ядовитый слепящий дым. С трудом разомкнул глаза: самолет идет вниз. Хлестнула новая очередь. Зажглась нестерпимая боль в левом боку, в ногах. Будто тяжелой доской ударили. Душно, левая рука повисла, как плеть. Сжался в комок. «Плохо, - подумал, - не уйти». В глазах потемнело, дышать стало нечем. Посмотрел на себя: кровь, обмундирование слева дымится. Вот еще чем-то тупо ударило в голову. Увидел: на передний фонарь попало что-то красное. Боли уже не чувствовал. Левая нога и левая рука стали деревянными, чужими. Почти все приборы разбиты очередью, а оставшиеся в целости - в красных брызгах.
Еще несколько атак немцев прошли для экипажа благополучно. А потом фашисты прекратили огонь. Пристроились к самолету с двух сторон и стали рассматривать людей в нем.
Воздух вихрем врывался в разбитую кабину, и это, наверное, помогало сохранять сознание. Но крови потерял много, и тело, словно сжатое железными оковами, слабело. Правая рука совершенно онемела на штурвале. Голову, стянутую шлемофоном, ломило. Подкатывала тошнота. Приказ за приказом себе: «Держись!». В притупленном сознании мелькала мысль, которую твердили наставники в аэроклубе, в летных школах: «Смерть - это враг. Уступить ей без борьбы - значит совершить предательство из предательств».
Изувеченная машина каким-то чудом держалась в воздухе.
Казалось, полет длится вечность, хотя прошло всего несколько минут после того, как их перестали клевать фашистские стервятники. Мотор самолета все тарахтел, не останавливался, не горел. Так и шли - два «мессера» и советский средний бомбардировщик группкой, будто дружная семейка, звено самолетов, следующее на аэродром. А у Одинцова уходили силы. Самолет шел в двадцати-тридцати метрах от земли. Надо было терпеть, пока уйдут немцы, ждать, чтобы лишить их торжества победы. Вдруг правый истребитель, качнув крылом, пошел вверх. Левый - за ним.
Кое-как выровнял машину, потянул штурвал и потерял сознание. Самолет с треском плюхнулся на фюзеляж и со скрежетом, поднимая пыльное облако, пополз по земле.
Прибежавшие летчики, техники и механики вынесли Михаила из кабины. От головы до пят он был залит кровью и маслом. Белели только зубы да белки глаз.
Долго колдовали врачи над ним, распростертым на операционном столе. Резали, штопали, кололи шприцами, переливали кровь. Тяжелая рана в руку, множество мелких осколков вошло в его тело. И как приговор, слова хирурга: «Руку придется ампутировать!». Слезы навернулись на глаза. «Вот и конец моей войне, мечте о небе», - подумал, закусив до крови губу. И отвоевался бы младший лейтенант, согласись он на суровый приговор. Но он сказал тогда решительно: «Помру, но руку не дам отрезать».
Хирург неодобрительно покачал головой: «Эх, орел, не о небе думать надо, о жизни. Рана сквозная, рваная, фосфором обожжена и заполнена. Гангрена может начаться. А там...» Но Одинцов стоял на своем. И врач понял тогда, что перед ним настоящий летчик-солдат, человек воли необыкновенной. И принял решение, спросив: «Боль терпеть можешь?». Затем неожиданно: «Водку пьешь?». Одинцов замотал головой: «Не научился. Но если надо - буду».
Началась у Одинцова долгая госпитальная жизнь тяжелораненого. Руку ежедневно для чистки раны, как шашлык на вертел, нанизывали. От боли можно было помутиться разумом. Обезболивающих никаких. Перед каждой такой операцией выпьет стакан водки и молчит, стиснув зубы под таким «наркозом».
Еще рана кровоточила, а уже начал ежедневно подолгу заниматься гимнастикой по собственной системе. Каждое движение вызывало мучительную боль. Учился работать побитыми ногами, до изнурения тренировал руку в движении локтя и пальцев. Раненые наблюдали молча и восхищались его попытками превозмочь себя, но когда он заикался о полетах, смотрели, как на чудака.
Врачи давно заготовили бумаги на списание с летной работы, а он уходил в прачечную, распаривал поврежденную руку, растягивал ее. Кричал от боли, а тянул. А потом был приговор председателя медкомиссии: «Наши врачи, ваша молодая жизненная сила сделали все возможное, но сказать что-либо утешительное не могу».
Одинцов сжал зубы. С врачами спорить не стал, лишь попросил разрешения побывать в родном полку. Уральская порода не позволяла отказаться от борьбы за свою цель в жизни, пока оставался хоть один шанс. А он считал, что шансов еще много. Все мелкие раны зажили. Руку левую сохранил. Стала действовать вроде бы нормально. И пошел на хитрость.
В полку справкой никто не заинтересовался, и он ее выбросил. Никто и не знал, что он год еще воевал потом с раной, из которой сочилась кровь, перед каждым вылетом тайком туго ее бинтовал. О том, как воевал Одинцов, позднее написал в своей книге «Летчики и космонавты» Герой Советского Союза генерал-полковник авиации Николай Каманин. В годы войны он командовал дивизией: «В полк пришел из госпиталя летчик М. П. Одинцов. Раньше он летал на бомбардировщике. В полку он быстро освоил новый для него самолет Ил-2. Летать начал уверенно, смело. На его боевом счету все чаще стали появляться записи: «Уничтожил два вражеских танка», «Сжег четыре машины», «Разбомбил эшелон», «Рассеял мотоколонну противника».
Вот что писал Каманин об одном из боевых вылетов своего подчиненного: «Это он, Михаил Одинцов, в конце ноября 1942 года, в самую, казалось, нелетную погоду в паре с младшим лейтенантом Чернышевым вылетел на охоту, чтобы разыскать колонны дивизии «Мертвая голова». Было известно, что эту дивизию гитлеровцы срочно перебрасывали из Смоленска к городу Белый для удара во фланг нашим наземным войскам. Летели в снегопад на высоте 100-150 метров. В такую погоду трудно увидеть цель, но Одинцов разглядел фашистскую колонну и сделал по ней семь атак, израсходовав весь боезапас. А через полчаса по его маршруту пошли новые группы штурмовиков, и в итоге одна из моточастей дивизии «Мертвая голова» стала на самом деле мертвой».
Газета 2-й воздушной армии «Крылья победы» того времени сообщала: «Месяц спустя после того как пришел в часть, Михаил совершил замечательный подвиг. Молодого штурмовика взял с собой на задание командир части. Они летели над пыльными дорогами Харьковщины, по которым немцы рвались тогда к богатому Дону. В небе часто шныряли «Мессершмитты», и по хмурым полям волочили свои косые тени «Юнкерсы».
Штурмовики ударили с ходу по скопившимся в тенях колхозного сада автомашинам и войскам. Когда они выходили из пикирования, на ведущего напал, свалившись с высоты, вражеский истребитель. Михаил увидел его совсем близко, так, что на фюзеляже заметил крупно нарисованный черной краской пиковый туз. Прежде чем обрушиться своей машиной на «Мессершмитт», Михаил оглянулся. За хвостом его машины сверкал винт чужого самолета, который вот-вот должен был открыть огонь. Перед молодым летчиком встал тяжкий выбор: то ли отклониться в сторону и спасти себя, то ли устремиться к нависшему над командиром врагу. Он выбрал второе. Михаил насел на «пикового туза», дал очередь из пушек и пулеметов. Тот после второй очереди Михаила сразу перевернулся на крыло, задымил. А в это время в бронеспинку «Ильюшина» застучали немецкие пули. Одинцов со всей силой рванул машину в сторону. «Пиковый туз» догорал на земле».
В том бою он сбил двух «Мессершмиттов», за что получил первую в жизни награду - орден Красного Знамени.
Именно крылья штурмовика Ил-2, на котором почти всю войну провоевал, принесли ему две Золотые звезды Героя. Авиаторы любили этот самолет и берегли его, как могли. Вот какой факт привел Михаил Петрович: «202 боевых вылета из 215, сделанных на войне, были на Ил-2. За это время потерял один самолет в 1942 году - оторвало хвост снарядом из танка. В том же году прилетел на аэродром на самолете, в котором было около четырехсот пробоин. Посадил его на колеса. Холод по спине прошел, когда техник притащил в пилотке и показал бронебойные сердечники и осколки снарядов, собранные в фюзеляже у задней бронеспинки. По всем летным законам тот самолет ремонту не подлежал, но прилетел. И отремонтировали его, он потом долго воевал еще».
Немцы со страхом и ненавистью называли этот самолет «черная смерть» и за каждый сбитый Ил-2 установили награду - две тысячи марок. Наши техники и мотористы, полюбившие Ил-2 за несложность обслуживания, за его басовитый гул, называли самолет «скрипочкой», «мурлыкой», «соловушкой».
Много дерзких штурмовок он произвел. Снижаясь до высоты бреющего полета, атаковал врага, расстреливал фашистов реактивными снарядами, громил из пушек и пулеметов, а сам оставался невредимым. Дерзость его стояла на глубоком и здравом расчете, подкрепленном знанием дела и тактических приемов противника, на вере в своих ведомых, на том, что они понимают замыслы командира. Смелый и расчетливый, хладнокровный и физически закаленный, Одинцов стал одним из лучших летчиков в полку. И когда в непогоду командиры полков, имея указания «добыть, посмотреть, ударить, посеять у противника чувство тревоги и неуверенности при движении по дорогам», на свой страх и риск поднимали в воздух наиболее подготовленных летчиков, в их числе обязательно был Михаил Петрович.
Рассказать о фронтовых буднях Одинцова невозможно, не поведав отдельно о том, как ему не раз приходилось спасать боевых товарищей.
В одном из вылетов Одинцов молниеносно принимает решение взять на себя удар истребителей, остальным штурмовикам уходить. Его самолет разворачивается и идет навстречу «мессерам». Даже отличавшиеся в боях отвагой и геройством летчики были поражены храбростью своего командира. Они-то понимали, что означает эта встреча безоружного штурмовика с группой фашистских истребителей. Но первая мысль Одинцова была о товарищах. Нельзя подставлять их под удар. Да и разумно ли погибать всем, когда может рискнуть один. Расчет лейтенанта был таков. Фашисты прежде всего кинутся на него. Ведь каждому из них захочется положить в свой карман две тысячи марок за сбитый советский штурмовик. А остальные наши самолеты успеют уйти. Так и случилось.
Множились боевые задания, множились боевые подвиги Михаила Петровича Одинцова, которые лаконично отражались в строках военных реляций. А сколько за каждой такой строкой поверженных в прах фашистских захватчиков, сколько мужества, сколько воли!
Постигнув до тонкости все премудрости ведущего, научился мастерски водить самые большие в дивизии группы штурмовиков. Это могли делать единицы. Ведущий летит на головном самолете. Это самый опытный в группе летчик. Он вожак в полете, он сбит - и боевое задание может сорваться. Одинцова руководители отмечали в реляциях: может быстро собрать взлетевшие за ним самолеты, точно провести группу по намеченному маршруту, хитро обойти заслоны, отыскать на земле цель, тактически грамотно и, сообразуясь с обстановкой, выполнить атаку.
«Молодости, не скрою, иной раз присуща самонадеянность. Я был старшим лейтенантом, командиром эскадрильи, а мне порой доверяли водить на штурмовку полк, даже два полка. Помню, в Кировграде генерал-майор авиации Агальцов, вручая мне первую Золотую звезду, сказал: «Спасибо тебе, мой ведущий». Действительно, командир дивизии летал со мной немало раз.
«Полюбили» Одинцова-ведущего и фашисты. Его по голосу стали узнавать и охотились за ним рьяно. Одно время командование даже запретило Михаилу водить группы на штурмовку. Но разве мог он отсиживаться? Пообещал командиру дивизии, что за линией фронта команды подавать не будет, руководить станет через своего ведомого, на голос которого враги не реагировали. Так и воевали почти до конца войны.
Будучи комэском, помощником командира полка, всегда подчеркнуто сурово проводил в жизнь строгую линию - штурмовику учиться воевать надо постоянно, при малейшей возможности, не щадя себя, ибо в бою репетиций не бывает. И добивался четкого выполнения команды: «Делай, как я!».
И ему стали все чаще «цеплять на хвост» молодых, необстрелянных летчиков. Не от хорошей жизни: редкий вылет на боевое задание обходился без потерь. Полк таял в боях, как воск на огне. Редко кто из штурмовиков дотягивал до пятидесяти боевых вылетов. Молодежь приходила не только необстрелянная, но и недоученная, потому что выпускалась по ускоренной программе военного времени.
Немалый урон фашистам нанес Одинцов за годы той войны в небе Сталинграда и на Курской дуге, на Дуклинском перевале и в Берлине. В послевоенные годы Михаил Петрович окончил Военно-политическую академию и Академию Генштаба. Командовал полком, дивизией, авиацией Московского военного округа. В 1976-м ему присвоено звание генерал-полковника авиации. Летал на боевых реактивных машинах различных типов.
Тепло отзываются о Михаиле Петровиче те, кто многие годы был с ним в одном строю. Вот мнение полковника в отставке Павла Трофимовича Вакулина. Сам он всю войну прошел в авиации, воевал достойно, а после войны учился с Михаилом Петровичем в академии, знал его на многих ответственных должностях: «Смею утверждать, что Одинцов - настоящий руководитель: он умеет держать не только власть, но и себя. Он добр, но не добренький. Не из тех, которые не могут заставить людей выполнять свои обязанности. Он обладает теми качествами, которые сформулировал еще Суворов, считая, что командир должен быть смел - без запальчивости, быстр - без опрометчивости, деятелен - без легкомыслия, покорен - без унижения, начальник - без высокомерия, тверд - без упрямства, осторожен - без притворства, приятен - без суетности. Не случайно летчики говорили о своем командире, что он и его мысль летят впереди, а самолет за ними».
До сих пор у авиаторов можно слышать крылатые фразы Михаила Петровича: «Руки работают так, как думает голова», «Хочешь получить толковый ответ - научись умно спрашивать»... Принципы вроде бы простые и естественные, но они ложились в основу стиля работы командования, становились школой, поучительной и строгой.
...В ноябре Михаилу Петровичу будет 88 лет. Впрочем, цифра эта вряд ли точная: день на фронте считался за три, в реактивной авиации год идет за два. За плечами Одинцова полвека службы в военной авиации, из них 44 - летной выслуги. Вот и выходит, что «возраст» фронтовика давно перевалил за сто лет. Но даже в таком почтенном возрасте он находит силы для активной деятельности в Российской ассоциации Героев Советского Союза, Героев России и полных кавалеров ордена Славы, Российском комитете памяти, Московском фонде мира, Всероссийском совете ветеранов войны, труда, Вооруженных Сил и правоохранительных органов.
В России сегодня немного людей могут сравниться с ним по количеству наград, полученных в годы войны и мирное время: две Золотые звезды Героя, два ордена Ленина, орден Октябрьской Революции, пять - Красного Знамени, Александра Невского, два - Отечественной войны 1-й степени, ордена Отечественной войны 2-й степени, Красной Звезды, «За службу Родине в ВС СССР» 3-й степени, медали, иностранные ордена.
Вместе с женой Галиной Анисимовной вырастили троих детей. Первого сына назвали Дмитрием, в честь воздушного стрелка старшего сержанта Дмитрия Никонова. С осени сорок второго года Одинцов совершил с ним не один десяток вылетов, сделал настоящим мастером воздушного боя. Семь истребителей и одного бомбардировщика врага сбил из своего пулемета Никонов. Подобного боевого счета очень немногие воздушные стрелки достигали. Дмитрий был награжден орденом Красного Знамени, Славы III степени, многими медалями.
Второй сын Сергеем назван в память погибшего в самом конце войны его ведомого Сережи Бабкина. Они дружили, доверяя свои судьбы друг другу. Любой считал своим первейшим долгом взять огонь на себя.
А дочке дали имя в честь матерей: Марии и Анны - Марианна. Сыновья стали офицерами, дочь - историк. Дважды Герой - многократный дед.
Одинцов опубликовал десятки ярких, запоминающихся журнальных и газетных статей о серьезных проблемах. Со временем взялся за книги. Сейчас пишет третью. Две опубликованные - «Испытание огнем» и «Преодоление» вобрали пережитое в тяжелую пору войны и мирные годы. Эти книги - «взнос» в память о подвигах тех, кто сражался с врагом в небе войны.
Публикации и книги Одинцова не остались не замечены. Одно из писем прислал лейтенант Григорий Стромов. Он спрашивал в том числе и о долголетии командирском: «Что нужно авиатору делать, чтобы долго оставаться на правом фланге жизни?». Письмо пришлось по душе ветерану. Михаил Петрович ответил молодому офицеру: «...Мой ответ ни в коем случае не будет исчерпывающим. Но отдельные правила, которым я следовал, помогали. Работа! Работа до третьего пота - вот главнейший «секрет» любого успеха. Жадность к работе, целеустремленность. Путь к цели всегда не прост, но добиваться намеченного все равно надо...»
